Говорят дети!

*Счастливая мамочка* 24 авг 2018, 07:21

Милана 5 лет.
-мама мне так желудей хочется.
-чего тебе хочется.?!
-желудей. Нарви пожалуйста.
Попыталась объяснить что их не едят.
-нет они такие вкусные, я их так люблю, я их часто ем...
Я конечно в шоке, после долгих разбирательств, оказывается это она просила крыжовник :D и так до сих пор она его называет желудями
Я говорю ты только в саду не скажи что тебя мама желудями кормит :D

Милана 5 лет.

-мама мне так желудей хочется.

-чего тебе хочется.?!

-желудей. Нарви пожалуйста.

Попыталась объяснить что их не едят.

-нет они такие вкусные, я их так люблю, я их часто ем...

Я конечно в шоке, после долгих разбирательств, оказывается это она просила крыжовник :D и так до сих пор она его называет желудями

Я говорю ты только в саду не скажи что тебя мама желудями кормит :D

Праздники России

У нас работают те, кто не предаст PDF Печать E-mail
26.04.2018 10:33



В год в России заболевает раком 3,5-4 тысячи детей – это как один жилой дом. Маргарита Белогурова, детский врач-онколог, — о том, как устроено отделение детской онкологии, и о прорывах в лечении
Международная ассоциация родителей детей больных раком (CCI) в 2018 году заявила, что детский рак уже сегодня излечим практически на 100% — при соблюдении ряда условий. Требование CCI к политическим лидерам всех государств мира: сделать так, чтобы к 2030 году дети во всем мире не умирали от рака.
— Сто процентов — это, конечно, максимализм, — комментирует Маргарита Борисовна Белогурова, заведующая детским онкологическим отделением в Санкт-Петербургском городском онкоцентре в Песочном. — Даже в странах, где технически и методологически есть всё, чтобы сразу диагностировать рак и приступать к лечению, нет стопроцентной выживаемости. Есть редкие и очень злокачественные виды опухолей, они быстро растут. Протоколов, чтобы с ними справиться, пока нет. Может быть, к 2030 году появятся. Еще одна проблема – у детей опухоли в основном растут в местах, где их не видно. Иногда мы обнаруживаем огромные опухоли, но при этом у ребенка не было жалоб. Тут не виноват никто.
Тем не менее, российским детским онкологам и правда есть, чем гордиться. До 1990 года на отделении с диагнозом острый лимфобластный лейкоз выживали только 10% детей, а в настоящее время вероятность стойкой ремиссии – 85%. Для неходжкинской лимфомы этот процент изменился с 30 до 91, для медуллобластомы – с 3 до 60, для остеогенной саркомы – с 14 до 60.
В какой мы части света?
В заявлении CCI говорится:
«Шанс вылечиться, жить дальше не должен быть вопросом географии… Нет ничего трагичнее, чем знать, что лекарство и лечение существуют, НО… оно недоступно для вашего ребенка. Почему? Потому что ваш ребенок родился не в той части света! Пришло время остановить эту жестокость… требуйте от мировых лидеров действовать и помогать спасать всех детей, вне зависимости от того, где они живут!».
Маргарита Борисовна рассказывает:
— Свободный и своевременный доступ к лучшим препаратам, какие есть – сейчас больная тема. Мы начинали работать только с импортными препаратами, потому что нам их присылали из Германии в качестве спонсорской помощи, потом те же препараты мы стали закупать на деньги государства.
Пока на рынке еще присутствуют и оригинальные препараты, и хорошие дженерики, с которыми мы работали и понимаем, чего от них ждать, понимаем их эффективность и токсичность. Но очень большую нишу сейчас занимают самые разные по качеству препараты. А для врача очень важно знать, что препарат не просто действует, но работает точно так же.
Дело в том, что об отсутствии эффективности мы узнаем не сразу: допустим, мы получим ремиссию, но препарат недостаточно активен, и спустя несколько лет случится рецидив, которого, скорее всего, не было бы, если бы мы использовали оригинальное лекарство. Это всегда разговор в сослагательном наклонении, но ситуация не может не тревожить. Ведь и «взрослые» онкологи говорят, что предпочтительно лечить оригинальными препаратами, а для детей нам хочется иметь лучшие возможности и минимизировать все риски.
Место для мамы
В январе 2018 года отделение детской онкологии, почти тридцать лет проработавшее в 31-й городской больнице Петербурга, полным составом переехало в Санкт-Петербургский городской онкоцентр в Песочном.
У детского отделения в онкоцентре свой вход. Его не пропустишь, снаружи стоит цветная мультяшная скульптура — Айболит прослушивает зайца. На третий этаж, где расположились детские палаты, нужно подняться по лестнице. Под ней, как в большом недавно заселенном доме, с десяток разноформатных колясок. В приемной сразу понимаешь, что пришел в место, где заботятся не только о здоровье детей. Тут всем важно, чтобы ребенок и его близкие чувствовали себя максимально комфортно.
Маргарита Борисовна переездом довольна: «Помещения полностью отремонтированы, всё подготовлено именно для детского отделения. Здесь 36 коек, есть еще 6 мест в специальной реанимации – не общей больничной, а такой, которая нужна как раз для наших больных. Условия роскошные: одно-двухместные палаты, в каждой есть место для мамы, специальные раскладные кресла. Всё очень цивилизованно – так, как и должно быть в ХХI веке. Есть игровая комната, учебный класс, будет сенсорная комната. Кухня, где родители могут готовить что-то свое. Или просто посидеть, пообщаться. Дети ходят по палатам друг к другу в гости, у них отношения завязываются – жизнь идет».
В Песочном просторно. На стенах в коридорах висят картины – работы учеников детских студий и студентов Мухинского училища. За окнами – сосны и апрельское солнце.
Самые маленькие
— Здесь крупный специализированный центр, где доступны все виды лечения, операции, — перечисляет Маргарита Борисовна. — Конечно, к детям здесь пока не привыкли, это ведь совсем другая специфика. До сих пор, когда врачи видят на обследовании месячного ребенка, они впадают в шок. Им пока не привыкнуть, что вместо пациента нужно общаться с его родителями, и здесь есть свои психологические особенности. Есть и методологические отличия, например, препараты нужно дозировать, ориентируясь на вес ребенка. Но все очень стараются, вникают в наши проблемы. У нас так: ребенок и его интересы на первом месте. Так и должно быть, так это во всем мире происходит, так стараются делать и в онкоцентре.
Когда мы только пришли в Песочный, здесь стремились закупать подешевле, но побольше, чтобы вылечить большее количество людей – это ведь городской онкоцентр. Нам пришлось работать на всех уровнях, и с директором, и в отделе закупок, и с аптекой. Когда речь идет о закупках питания, о том, что гречка и рис должны быть только высшего сорта, это понимают с первого раза. Но ведь с лекарствами для детей то же самое. Сейчас у нас достигнуто понимание со всеми структурами онкоцентра – детям мы должны предоставлять лучшее из того, что есть.
Невежество депутатов
К сожалению, не всё решается доброй волей администрации больницы. Если часть производителей уйдет (или стараниями невежественных депутатов будет изгнана) с рынка, отдел закупок просто не сможет приобрести лучшие и проверенные препараты. Маргарита Борисовна очень надеется, что этого не произойдет:
— В России заболевает около 3,5-4 тысяч детей в год. Это, по сути, один жилой дом. И обеспечить этих детей полноценным, самым надежным, я считаю, наша страна в состоянии. Это должно стать приоритетом. С этого года объявлено десятилетие детства, внимание к онкологии сейчас привлечено, к детской в частности. И приоритеты лучшего лечения для детей должны стать законом. Чтобы ни у одного чиновника, ни у одного главврача даже мысли не было где-то сэкономить. Тогда мы вправе рассчитывать, что сохраним результаты, которых достигли, потому что вообще-то нам есть, чем гордиться.
Должна гореть красная лампочка
Детский онколог — координатор, организатор сложного процесса лечения. И роль первичного звена в нем также очень высока. Если специалист – лор, невролог, хирург – видит, что ребенок не отвечает на назначенное лечение, или что-то идет нетипично, важно, чтобы вариант опухоли не исключали. Чтобы горела такая красная лампочка в голове, напоминала про рак.
— Может совсем не быть времени на раздумья с того момента, как опухоль заподозрили, — объясняет Маргарита Борисовна. — Во взрослой онкологии одна-две недели, пока человек обходит специалистов, делает КТ и МРТ, еще не вызывают таких больших проблем. А у ребенка – вызовут. Когда ребенок попадает к онкологу месяца через три, это уже очень запущенный процесс. И даже если болезнь еще излечима, цена будет высока. Ребенок заплатит своим здоровьем, ведь придется проводить более интенсивное, более токсичное лечение, воздействие которого потом уже и никакой реабилитацией не исправишь.
Пока вопросы детской онкологии в педиатрической практике как бы растворяются, никто на них не фиксирует внимание, врачи помнят только то, что им рассказывали в институте. За свою практику доктор встретит 3-5 опухолей. И до того, как их определит, будет перебирать другие диагнозы. А стоило бы на курсах повышения квалификации детских врачей разных специальностей хотя бы один день из месяца посвятить раку. Напоминать о возможности диагноза, рассказывать, что произошло нового за прошедшие пять лет, как опухоли сейчас лечатся.
В России везде очень разный уровень у докторов, различаются и условия, в которых они работают. Многие современные методики диагностики и лечения у нас есть только в самых крупных городах. Обидно, когда доктор понимает, как и что нужно делать, но у него нет полноценной молекулярно-генетической лаборатории — она помогла бы оценить, в ремиссии ребенок или нет. Надо куда-то посылать пробы костного мозга, а это время и деньги. Или мы видим выписки из регионов, по которым понятно, как совершена ошибка. Коллега на КТ или МРТ мог ввести недостаточно контрастного вещества, или не так интерпретировать снимки, и онкологу уже сложно делать заключение. В онкологии, особенно в детской, много такого, что никак не открутить назад.
Не бояться ножа в спину
Отделение переехало в Песочный практически полным составом. Большинство сотрудников трудятся вместе третий десяток лет. Коллектив очень дружный – проводя нас по отделению, Маргарита Борисовна для каждого встреченного по пути сотрудника находит добрые слова. Все – высочайшие профессионалы:
— Детские онкологи – штучный товар. Недостаточно пройти ординатуру в течение двух лет. Нужно поработать лет десять, тогда становишься настоящим доктором. Стоит заранее подумать о том, где ты будешь работать после ординатуры – не так много мест, где в принципе эту профессию удастся применить.
Многое зависит от человека. Бывало, кто-то у нас формально, на троечку, заканчивал ординатуру и не находил себе места в отделениях детской онкологии. Мы всегда сразу видим, что это кто-то «не из нашего профсоюза».
Я делю людей на тех, к кому можно повернуться спиной, и тех, к кому даже боком опасно повернуться. У нас на отделении работают те, кто не предаст, кто поможет и поддержит. Кто не боится признаться, что ошибся. Кто придет на выручку. И когда они стучат в дверь моего кабинета, я их по этому стуку узнаю.
Почему именно эта профессия
— Действительно, — улыбается Маргарита Борисовна, — с чего вдруг? Работа сложная, денег минимум, психологически тяжело. Вот заглядывает к нам кто-то из другого отдела и торопится поскорее уйти – тяжело смотреть на детей. Кто-то идет к нам в ординатуру, потому что хочет попробовать, ему интересна быстро развивающаяся отрасль медицины. Было несколько раз, люди приходили, потому что детская онкология – это очень круто. Но не понимали, с чем придется сталкиваться, и уходили. Или просто не тянули, ведь чтобы стать детским онкологом, нужно уже быть очень хорошим педиатром. А есть те, кто говорит: «Меня тянет». Я могу это понять, потому что меня тоже тянет».
Маргарита Борисовна убеждена, что ни один выбор не бывает случайным, даже если кажется таким: «Я собиралась идти в экономику, а потом, уже в 9-м классе матшколы, поняла, что иду учиться на врача, причем именно на детского. У меня в семье раньше не было медиков, зато у подруги отец был врачом, и она поступила в 1-й медицинский. Звала меня с собой, и ее отец возмущался, что я пошла в педиатрический: «Это ведь как ветеринария, разница только в дозах! Те мычат, и эти мычат – как в них что-то можно понимать?!». Когда я потом приходила к ним в гости, он всегда здоровался: «Привет ветеринарам!».
Закончила институт с красным дипломом. Тогда было распределение, но отличники могли выбирать ординатуру. В институте у нас онкологии было посвящено пять дней, за которые мы нагляделись на онкобольных. Тогда это была абсолютно депрессивная область. Но я выбрала именно ее – не раздумывая, можно бы сказать, случайно. Но не случайно. Я как будто попала в какую-то узкую колею, по которой меня вело: стажировка в Гамбурге, знакомство с создателями протоколов лечения детей, участие в симпозиумах. Как говорят, если Бог видит, что ты делаешь всё, что в твоих силах, он сделает то, что уже не в твоей власти. Иногда так и происходит: кажется, ты уже всё сделал. И вдруг – раз! – выход находится. Наверное, за мной кто-то присматривает».
Чем занять четырех психологов
Сейчас на отделении работают четыре психолога. Раньше было двое. Эти ставки оплачивает не больница, а благотворительный фонд. Белогурова убеждена, что и четыре психолога – мало:
-Работа психолога — это ведь не только 36 детей, это еще их родители, бабушки-дедушки, сестры-братья. Что касается персонала, об этом никто вообще не думает, а психолог нужен всем, не только врачам, но и сестрам, санитаркам… Когда говоришь с родителями, особенно в дебюте, когда нужно объяснить, что у ребенка опухоль, то иногда потом ты как выжатый лимон. Родители что-то слышат, что-то не слышат, начинают обвинять друг друга… Надо объяснять, что от их собранности, от того, насколько мы все вместе будем скоординировано действовать, зависит результат лечения. А врачей никто этому не учит, у нас никогда не было психологической подготовки. Мы много лет просили хоть какую-то ставку психолога на отделении, и нам отвечали, что психологическая поддержка входит в наши врачебные обязанности. Но это другая специальность, которой люди в институтах по пять лет учатся. И сама по себе наша работа – ответственная, всё должно быть очень четко, очень скрупулезно.
Чтобы чему-то научиться, мы всем отделением ездили на психологические тренинги в выходные дни. Решали какие-то ситуационные задачи, изучали практику работы с горем.
Биться до последнего
— Я не могу сказать, что у нас есть выгоревшие люди, которые стали циниками — таких нет точно, — уверена маргарита Борисовна. — Есть немножко уставшие. Спасает то, что мы живем одной семьей, встречаемся на выходных, отмечаем вместе праздники. Мы видимся и общаемся помимо нашей больничной обстановки, которая, надо сказать, сейчас намного оптимистичнее, чем была, когда мы начинали. Мы говорим про театр, про кино, книги, на выставки вместе ходим. И эта «заотделенческая» жизнь нас восстанавливает.
Мне кажется, такого полного выгорания среди моих коллег уже не будет. Мы все этапы прошли, бывало уже и отчаяние, и «всё, я больше не могу». Но проходит время, и тебе напоминают, что кого-то ты вылечил от смертельного заболевания. Например, есть мама, которая уже 10 лет на 8 марта мне и бывшему лечащему доктору своего сына дарит букеты цветов. Это важно – почувствовать, что ты для кого-то сделал».
Я по молодости думала, что если ты профессионал, ты не можешь быть плохим человеком. Но на самом деле так тоже можно: что-то знать, уметь, делать, и при этом… К счастью, в нашей команде всегда бьются за интересы ребенка до последнего и порвут на тряпки любого. Уж не знаю, какая у нас тут слава по больнице, может, считают нас скандальными… Но, кажется, все понимают, почему мы так.
Другой оптимизм
— Многие здешние врачи все еще не знают, что детей можно вылечивать, что игра стоит свеч, — говорит Маргарите Борисовна. — Я хочу сделать презентацию с цифрами по детской онкологии и показать ее коллективу онкоцентра, чтобы они увидели, что это совершенно другая специальность, другое лечение и другой оптимизм.
Со взрослыми все иначе. Они сами принимают решения, а дети часто не понимают, что происходит, зачем им нужно лечиться. Взрослых много, и, возможно, они бывают согласны на не слишком тактичное отношение, благодарны уже за то, что их лечат. С детьми так невозможно. Дети должны быть в приоритете. Пока мы потихоньку больницу к этому приучаем и находим понимание, что очень радует
МЫ, взрослые, в болезни, в беде тоже оказываемся очень уязвимыми и беззащитными. Встречая незаинтересованное отношение со стороны врачей, пациенты не всегда находят силы бороться за лучшее, необходимое – и, бывает, упускают свои шансы. Может быть, когда-нибудь стандарты, которых требует для своих пациентов команда отделения детской онкологии, будут восприняты и «взрослыми» врачами? Возможно, оптимистичная статистика начинается именно с такого бескомпромиссного отношения.

В год в России заболевает раком 3,5-4 тысячи детей – это как один жилой дом. Маргарита Белогурова, детский врач-онколог, — о том, как устроено отделение детской онкологии, и о прорывах в лечении

 

Международная ассоциация родителей детей больных раком (CCI) в 2018 году заявила, что детский рак уже сегодня излечим практически на 100% — при соблюдении ряда условий. Требование CCI к политическим лидерам всех государств мира: сделать так, чтобы к 2030 году дети во всем мире не умирали от рака.

 

— Сто процентов — это, конечно, максимализм, — комментирует Маргарита Борисовна Белогурова, заведующая детским онкологическим отделением в Санкт-Петербургском городском онкоцентре в Песочном. — Даже в странах, где технически и методологически есть всё, чтобы сразу диагностировать рак и приступать к лечению, нет стопроцентной выживаемости. Есть редкие и очень злокачественные виды опухолей, они быстро растут. Протоколов, чтобы с ними справиться, пока нет. Может быть, к 2030 году появятся. Еще одна проблема – у детей опухоли в основном растут в местах, где их не видно. Иногда мы обнаруживаем огромные опухоли, но при этом у ребенка не было жалоб. Тут не виноват никто.

 

Тем не менее, российским детским онкологам и правда есть, чем гордиться. До 1990 года на отделении с диагнозом острый лимфобластный лейкоз выживали только 10% детей, а в настоящее время вероятность стойкой ремиссии – 85%. Для неходжкинской лимфомы этот процент изменился с 30 до 91, для медуллобластомы – с 3 до 60, для остеогенной саркомы – с 14 до 60.

 

В какой мы части света?

 

В заявлении CCI говорится:

 

«Шанс вылечиться, жить дальше не должен быть вопросом географии… Нет ничего трагичнее, чем знать, что лекарство и лечение существуют, НО… оно недоступно для вашего ребенка. Почему? Потому что ваш ребенок родился не в той части света! Пришло время остановить эту жестокость… требуйте от мировых лидеров действовать и помогать спасать всех детей, вне зависимости от того, где они живут!».

 

Маргарита Борисовна рассказывает:

 

— Свободный и своевременный доступ к лучшим препаратам, какие есть – сейчас больная тема. Мы начинали работать только с импортными препаратами, потому что нам их присылали из Германии в качестве спонсорской помощи, потом те же препараты мы стали закупать на деньги государства.

 

Пока на рынке еще присутствуют и оригинальные препараты, и хорошие дженерики, с которыми мы работали и понимаем, чего от них ждать, понимаем их эффективность и токсичность. Но очень большую нишу сейчас занимают самые разные по качеству препараты. А для врача очень важно знать, что препарат не просто действует, но работает точно так же.

 

Дело в том, что об отсутствии эффективности мы узнаем не сразу: допустим, мы получим ремиссию, но препарат недостаточно активен, и спустя несколько лет случится рецидив, которого, скорее всего, не было бы, если бы мы использовали оригинальное лекарство. Это всегда разговор в сослагательном наклонении, но ситуация не может не тревожить. Ведь и «взрослые» онкологи говорят, что предпочтительно лечить оригинальными препаратами, а для детей нам хочется иметь лучшие возможности и минимизировать все риски.

 

Место для мамы

 

В январе 2018 года отделение детской онкологии, почти тридцать лет проработавшее в 31-й городской больнице Петербурга, полным составом переехало в Санкт-Петербургский городской онкоцентр в Песочном.

 

У детского отделения в онкоцентре свой вход. Его не пропустишь, снаружи стоит цветная мультяшная скульптура — Айболит прослушивает зайца. На третий этаж, где расположились детские палаты, нужно подняться по лестнице. Под ней, как в большом недавно заселенном доме, с десяток разноформатных колясок. В приемной сразу понимаешь, что пришел в место, где заботятся не только о здоровье детей. Тут всем важно, чтобы ребенок и его близкие чувствовали себя максимально комфортно.

 

Маргарита Борисовна переездом довольна: «Помещения полностью отремонтированы, всё подготовлено именно для детского отделения. Здесь 36 коек, есть еще 6 мест в специальной реанимации – не общей больничной, а такой, которая нужна как раз для наших больных. Условия роскошные: одно-двухместные палаты, в каждой есть место для мамы, специальные раскладные кресла. Всё очень цивилизованно – так, как и должно быть в ХХI веке. Есть игровая комната, учебный класс, будет сенсорная комната. Кухня, где родители могут готовить что-то свое. Или просто посидеть, пообщаться. Дети ходят по палатам друг к другу в гости, у них отношения завязываются – жизнь идет».

 

В Песочном просторно. На стенах в коридорах висят картины – работы учеников детских студий и студентов Мухинского училища. За окнами – сосны и апрельское солнце.


Самые маленькие

 

— Здесь крупный специализированный центр, где доступны все виды лечения, операции, — перечисляет Маргарита Борисовна. — Конечно, к детям здесь пока не привыкли, это ведь совсем другая специфика. До сих пор, когда врачи видят на обследовании месячного ребенка, они впадают в шок. Им пока не привыкнуть, что вместо пациента нужно общаться с его родителями, и здесь есть свои психологические особенности. Есть и методологические отличия, например, препараты нужно дозировать, ориентируясь на вес ребенка. Но все очень стараются, вникают в наши проблемы. У нас так: ребенок и его интересы на первом месте. Так и должно быть, так это во всем мире происходит, так стараются делать и в онкоцентре.

 

Когда мы только пришли в Песочный, здесь стремились закупать подешевле, но побольше, чтобы вылечить большее количество людей – это ведь городской онкоцентр. Нам пришлось работать на всех уровнях, и с директором, и в отделе закупок, и с аптекой. Когда речь идет о закупках питания, о том, что гречка и рис должны быть только высшего сорта, это понимают с первого раза. Но ведь с лекарствами для детей то же самое. Сейчас у нас достигнуто понимание со всеми структурами онкоцентра – детям мы должны предоставлять лучшее из того, что есть.

 

Невежество депутатов

 

К сожалению, не всё решается доброй волей администрации больницы. Если часть производителей уйдет (или стараниями невежественных депутатов будет изгнана) с рынка, отдел закупок просто не сможет приобрести лучшие и проверенные препараты. Маргарита Борисовна очень надеется, что этого не произойдет:

 

— В России заболевает около 3,5-4 тысяч детей в год. Это, по сути, один жилой дом. И обеспечить этих детей полноценным, самым надежным, я считаю, наша страна в состоянии. Это должно стать приоритетом. С этого года объявлено десятилетие детства, внимание к онкологии сейчас привлечено, к детской в частности. И приоритеты лучшего лечения для детей должны стать законом. Чтобы ни у одного чиновника, ни у одного главврача даже мысли не было где-то сэкономить. Тогда мы вправе рассчитывать, что сохраним результаты, которых достигли, потому что вообще-то нам есть, чем гордиться.

 

Должна гореть красная лампочка

 

Детский онколог — координатор, организатор сложного процесса лечения. И роль первичного звена в нем также очень высока. Если специалист – лор, невролог, хирург – видит, что ребенок не отвечает на назначенное лечение, или что-то идет нетипично, важно, чтобы вариант опухоли не исключали. Чтобы горела такая красная лампочка в голове, напоминала про рак.

 

— Может совсем не быть времени на раздумья с того момента, как опухоль заподозрили, — объясняет Маргарита Борисовна. — Во взрослой онкологии одна-две недели, пока человек обходит специалистов, делает КТ и МРТ, еще не вызывают таких больших проблем. А у ребенка – вызовут. Когда ребенок попадает к онкологу месяца через три, это уже очень запущенный процесс. И даже если болезнь еще излечима, цена будет высока. Ребенок заплатит своим здоровьем, ведь придется проводить более интенсивное, более токсичное лечение, воздействие которого потом уже и никакой реабилитацией не исправишь.

 

Пока вопросы детской онкологии в педиатрической практике как бы растворяются, никто на них не фиксирует внимание, врачи помнят только то, что им рассказывали в институте. За свою практику доктор встретит 3-5 опухолей. И до того, как их определит, будет перебирать другие диагнозы. А стоило бы на курсах повышения квалификации детских врачей разных специальностей хотя бы один день из месяца посвятить раку. Напоминать о возможности диагноза, рассказывать, что произошло нового за прошедшие пять лет, как опухоли сейчас лечатся.

 

В России везде очень разный уровень у докторов, различаются и условия, в которых они работают. Многие современные методики диагностики и лечения у нас есть только в самых крупных городах. Обидно, когда доктор понимает, как и что нужно делать, но у него нет полноценной молекулярно-генетической лаборатории — она помогла бы оценить, в ремиссии ребенок или нет. Надо куда-то посылать пробы костного мозга, а это время и деньги. Или мы видим выписки из регионов, по которым понятно, как совершена ошибка. Коллега на КТ или МРТ мог ввести недостаточно контрастного вещества, или не так интерпретировать снимки, и онкологу уже сложно делать заключение. В онкологии, особенно в детской, много такого, что никак не открутить назад.

 

Не бояться ножа в спину

 

Отделение переехало в Песочный практически полным составом. Большинство сотрудников трудятся вместе третий десяток лет. Коллектив очень дружный – проводя нас по отделению, Маргарита Борисовна для каждого встреченного по пути сотрудника находит добрые слова. Все – высочайшие профессионалы:

 

— Детские онкологи – штучный товар. Недостаточно пройти ординатуру в течение двух лет. Нужно поработать лет десять, тогда становишься настоящим доктором. Стоит заранее подумать о том, где ты будешь работать после ординатуры – не так много мест, где в принципе эту профессию удастся применить.

 

Многое зависит от человека. Бывало, кто-то у нас формально, на троечку, заканчивал ординатуру и не находил себе места в отделениях детской онкологии. Мы всегда сразу видим, что это кто-то «не из нашего профсоюза».

 

Я делю людей на тех, к кому можно повернуться спиной, и тех, к кому даже боком опасно повернуться. У нас на отделении работают те, кто не предаст, кто поможет и поддержит. Кто не боится признаться, что ошибся. Кто придет на выручку. И когда они стучат в дверь моего кабинета, я их по этому стуку узнаю.


Почему именно эта профессия

 

— Действительно, — улыбается Маргарита Борисовна, — с чего вдруг? Работа сложная, денег минимум, психологически тяжело. Вот заглядывает к нам кто-то из другого отдела и торопится поскорее уйти – тяжело смотреть на детей. Кто-то идет к нам в ординатуру, потому что хочет попробовать, ему интересна быстро развивающаяся отрасль медицины. Было несколько раз, люди приходили, потому что детская онкология – это очень круто. Но не понимали, с чем придется сталкиваться, и уходили. Или просто не тянули, ведь чтобы стать детским онкологом, нужно уже быть очень хорошим педиатром. А есть те, кто говорит: «Меня тянет». Я могу это понять, потому что меня тоже тянет».

 

Маргарита Борисовна убеждена, что ни один выбор не бывает случайным, даже если кажется таким: «Я собиралась идти в экономику, а потом, уже в 9-м классе матшколы, поняла, что иду учиться на врача, причем именно на детского. У меня в семье раньше не было медиков, зато у подруги отец был врачом, и она поступила в 1-й медицинский. Звала меня с собой, и ее отец возмущался, что я пошла в педиатрический: «Это ведь как ветеринария, разница только в дозах! Те мычат, и эти мычат – как в них что-то можно понимать?!». Когда я потом приходила к ним в гости, он всегда здоровался: «Привет ветеринарам!».

 

Закончила институт с красным дипломом. Тогда было распределение, но отличники могли выбирать ординатуру. В институте у нас онкологии было посвящено пять дней, за которые мы нагляделись на онкобольных. Тогда это была абсолютно депрессивная область. Но я выбрала именно ее – не раздумывая, можно бы сказать, случайно. Но не случайно. Я как будто попала в какую-то узкую колею, по которой меня вело: стажировка в Гамбурге, знакомство с создателями протоколов лечения детей, участие в симпозиумах. Как говорят, если Бог видит, что ты делаешь всё, что в твоих силах, он сделает то, что уже не в твоей власти. Иногда так и происходит: кажется, ты уже всё сделал. И вдруг – раз! – выход находится. Наверное, за мной кто-то присматривает».

 

Чем занять четырех психологов

 

Сейчас на отделении работают четыре психолога. Раньше было двое. Эти ставки оплачивает не больница, а благотворительный фонд. Белогурова убеждена, что и четыре психолога – мало:

 

-Работа психолога — это ведь не только 36 детей, это еще их родители, бабушки-дедушки, сестры-братья. Что касается персонала, об этом никто вообще не думает, а психолог нужен всем, не только врачам, но и сестрам, санитаркам… Когда говоришь с родителями, особенно в дебюте, когда нужно объяснить, что у ребенка опухоль, то иногда потом ты как выжатый лимон. Родители что-то слышат, что-то не слышат, начинают обвинять друг друга… Надо объяснять, что от их собранности, от того, насколько мы все вместе будем скоординировано действовать, зависит результат лечения. А врачей никто этому не учит, у нас никогда не было психологической подготовки. Мы много лет просили хоть какую-то ставку психолога на отделении, и нам отвечали, что психологическая поддержка входит в наши врачебные обязанности. Но это другая специальность, которой люди в институтах по пять лет учатся. И сама по себе наша работа – ответственная, всё должно быть очень четко, очень скрупулезно.

 

Чтобы чему-то научиться, мы всем отделением ездили на психологические тренинги в выходные дни. Решали какие-то ситуационные задачи, изучали практику работы с горем.

 

Биться до последнего

 

— Я не могу сказать, что у нас есть выгоревшие люди, которые стали циниками — таких нет точно, — уверена маргарита Борисовна. — Есть немножко уставшие. Спасает то, что мы живем одной семьей, встречаемся на выходных, отмечаем вместе праздники. Мы видимся и общаемся помимо нашей больничной обстановки, которая, надо сказать, сейчас намного оптимистичнее, чем была, когда мы начинали. Мы говорим про театр, про кино, книги, на выставки вместе ходим. И эта «заотделенческая» жизнь нас восстанавливает.

 

Мне кажется, такого полного выгорания среди моих коллег уже не будет. Мы все этапы прошли, бывало уже и отчаяние, и «всё, я больше не могу». Но проходит время, и тебе напоминают, что кого-то ты вылечил от смертельного заболевания. Например, есть мама, которая уже 10 лет на 8 марта мне и бывшему лечащему доктору своего сына дарит букеты цветов. Это важно – почувствовать, что ты для кого-то сделал».

 

Я по молодости думала, что если ты профессионал, ты не можешь быть плохим человеком. Но на самом деле так тоже можно: что-то знать, уметь, делать, и при этом… К счастью, в нашей команде всегда бьются за интересы ребенка до последнего и порвут на тряпки любого. Уж не знаю, какая у нас тут слава по больнице, может, считают нас скандальными… Но, кажется, все понимают, почему мы так.

 

Другой оптимизм

 

— Многие здешние врачи все еще не знают, что детей можно вылечивать, что игра стоит свеч, — говорит Маргарите Борисовна. — Я хочу сделать презентацию с цифрами по детской онкологии и показать ее коллективу онкоцентра, чтобы они увидели, что это совершенно другая специальность, другое лечение и другой оптимизм.

 

Со взрослыми все иначе. Они сами принимают решения, а дети часто не понимают, что происходит, зачем им нужно лечиться. Взрослых много, и, возможно, они бывают согласны на не слишком тактичное отношение, благодарны уже за то, что их лечат. С детьми так невозможно. Дети должны быть в приоритете. Пока мы потихоньку больницу к этому приучаем и находим понимание, что очень радует

 

МЫ, взрослые, в болезни, в беде тоже оказываемся очень уязвимыми и беззащитными. Встречая незаинтересованное отношение со стороны врачей, пациенты не всегда находят силы бороться за лучшее, необходимое – и, бывает, упускают свои шансы. Может быть, когда-нибудь стандарты, которых требует для своих пациентов команда отделения детской онкологии, будут восприняты и «взрослыми» врачами? Возможно, оптимистичная статистика начинается именно с такого бескомпромиссного отношения.

Источник: https://www.miloserdie.ru/article/u-nas-rabotayut-te-kto-ne-predast/
Обсудить в форуме - http://www.mal-kuz.ru/forum/viewtopic.php?f=159&t=26965&start=840

 
 

 

 

Кто на сайте

Сейчас 77 гостей онлайн